Неточные совпадения
Какое нам дело
до того, что, может быть, всякий
час ему дорог и терпят оттого дела его!
Засим это странное явление, этот съежившийся старичишка проводил его со двора, после чего велел ворота тот же
час запереть, потом обошел кладовые, с тем чтобы осмотреть, на своих ли местах сторожа, которые стояли на всех углах, колотя деревянными лопатками в пустой бочонок, наместо чугунной доски; после того заглянул в кухню, где под видом того чтобы попробовать, хорошо ли едят люди, наелся препорядочно щей с кашею и, выбранивши всех
до последнего за воровство и дурное поведение, возвратился в свою комнату.
За два
часа до обеда Андрей Иванович уходил к себе в кабинет затем, чтобы заняться сурьезно и действительно.
Часом прежде его отправился старик Муразов, в рогоженной кибитке, вместе с Потапычем, а
часом после отъезда Чичикова пошло приказание, что князь, по случаю отъезда в Петербург, желает видеть всех чиновников
до едина.
На другой день Чичиков отправился на обед и вечер к полицеймейстеру, где с трех
часов после обеда засели в вист и играли
до двух
часов ночи.
До двух
часов ждали в саду.
До десяти
часов шныряли по камышам и по лесу, — нет зверя.
Весь этот вечер
до десяти
часов он провел по разным трактирам и клоакам, переходя из одного в другой. Отыскалась где-то и Катя, которая опять пела другую лакейскую песню, о том, как кто-то, «подлец и тиран...
— Ах, Родя, ведь это все только
до двух
часов было. Мы с Дуней и дома-то раньше двух никогда не ложились.
— Фу, как ты глуп иногда! Вчерашний хмель сидит…
До свидания; поблагодари от меня Прасковью Павловну свою за ночлег. Заперлась, на мой бонжур сквозь двери не ответила, а сама в семь
часов поднялась, самовар ей через коридор из кухни проносили… Я не удостоился лицезреть…
И
до того уже задавила его безвыходная тоска и тревога всего этого времени, но особенно последних
часов, что он так и ринулся в возможность этого цельного, нового, полного ощущения.
До него резко доносились страшные, отчаянные вопли с улицы, которые, впрочем, он каждую ночь выслушивал под своим окном в третьем
часу.
— Ваша воля. — И старуха протянула ему обратно
часы. Молодой человек взял их и
до того рассердился, что хотел было уже уйти; но тотчас одумался, вспомнив, что идти больше некуда и что он еще и за другим пришел.
И разве ждали бы его здесь
до одиннадцати
часов, пока ему самому заблагорассудилось пожаловать?
Разговор показался ему занимательным и знаменательным и очень, очень понравился, —
до того понравился, что он и стул перенес, чтобы на будущее время, хоть завтра например, не подвергаться опять неприятности простоять целый
час на ногах, а устроиться покомфортнее, чтоб уж во всех отношениях получить полное удовольствие.
Ему вдруг почему-то вспомнилось, как давеча, за
час до исполнения замысла над Дунечкой, он рекомендовал Раскольникову поручить ее охранению Разумихина. «В самом деле, я, пожалуй, пуще для своего собственного задора тогда это говорил, как и угадал Раскольников. А шельма, однако ж, этот Раскольников! Много на себе перетащил. Большою шельмой может быть со временем, когда вздор повыскочит, а теперь слишком уж жить ему хочется! Насчет этого пункта этот народ — подлецы. Ну да черт с ним, как хочет, мне что».
Некто крестьянин Душкин, содержатель распивочной, напротив того самого дома, является в контору и приносит ювелирский футляр с золотыми серьгами и рассказывает целую повесть: «Прибежал-де ко мне повечеру, третьего дня, примерно в начале девятого, — день и
час! вникаешь? — работник красильщик, который и
до этого ко мне на дню забегал, Миколай, и принес мне ефту коробку, с золотыми сережками и с камушками, и просил за них под заклад два рубля, а на мой спрос: где взял? — объявил, что на панели поднял.
— Не войду, некогда! — заторопился он, когда отворили дверь, — спит во всю ивановскую, отлично, спокойно, и дай бог, чтобы
часов десять проспал. У него Настасья; велел не выходить
до меня. Теперь притащу Зосимова, он вам отрапортует, а затем и вы на боковую; изморились, я вижу, донельзя.
Он шел скоро и твердо, и хоть чувствовал, что весь изломан, но сознание было при нем. Боялся он погони, боялся, что через полчаса, через четверть
часа уже выйдет, пожалуй, инструкция следить за ним; стало быть, во что бы ни стало надо было
до времени схоронить концы. Надо было управиться, пока еще оставалось хоть сколько-нибудь сил и хоть какое-нибудь рассуждение… Куда же идти?
«Где это, — подумал Раскольников, идя далее, — где это я читал, как один приговоренный к смерти, за
час до смерти, говорит или думает, что если бы пришлось ему жить где-нибудь на высоте, на скале, и на такой узенькой площадке, чтобы только две ноги можно было поставить, — а кругом будут пропасти, океан, вечный мрак, вечное уединение и вечная буря, — и оставаться так, стоя на аршине пространства, всю жизнь, тысячу лет, вечность, — то лучше так жить, чем сейчас умирать!
— «Каким таким манером?» — «А таким самым манером, что мазали мы этта с Митреем весь день,
до восьми
часов, и уходить собирались, а Митрей взял кисть да мне по роже краской и мазнул, мазнул, этта, он меня в рожу краской, да и побег, а я за ним.
Просидели и прошептались
часов до двух.
Он
до того был сбит и спутан, что, уже придя домой и бросившись на диван, с четверть
часа сидел, только отдыхая и стараясь хоть сколько-нибудь собраться с мыслями.
В таком случае дело тот же
час доходило
до драки.
После обеда, вечером — его нет, нет.
До десяти
часов она волновалась надеждой, страхом: в десять
часов ушла к себе.
«Вон, должно быть, и братец пришли! — заключил он. — Да черт с ним! Еще протолкуешь с
час, а мне и есть хочется, и жарко! Да и Ольга ждет меня…
До другого раза!»
— Что это? — почти с ужасом сказал Илья Ильич. — Одиннадцать
часов скоро, а я еще не встал, не умылся
до сих пор? Захар, Захар!
Другой мучится, что осужден ходить каждый день на службу и сидеть
до пяти
часов, а тот вздыхает тяжко, что нет ему такой благодати…
— Как? У тебя не чищены сапоги
до пяти
часов?
Завтрак и совещание кончились в три
часа, в палату идти было поздно, а завтра оказалась суббота — присутствия нет, пришлось отложить
до понедельника.
— К святой, — сказал он. — Но сколько дела — ужас! С восьми
до двенадцати
часов дома, с двенадцати
до пяти в канцелярии, да вечером занимаюсь. От людей отвык совсем!
Хорошо. А почему прежде, бывало, с восьми
часов вечера у ней слипаются глаза, а в девять, уложив детей и осмотрев, потушены ли огни на кухне, закрыты ли трубы, прибрано ли все, она ложится — и уже никакая пушка не разбудит ее
до шести
часов?
До сих пор он с «братцем» хозяйки еще не успел познакомиться. Он видел только, и то редко, с постели, как, рано утром, мелькал сквозь решетку забора человек, с большим бумажным пакетом под мышкой, и пропадал в переулке, и потом, в пять
часов, мелькал опять, с тем же пакетом, мимо окон, возвращаясь, тот же человек и пропадал за крыльцом. Его в доме не было слышно.
Два
часа только
до обеда, что успеешь сделать в два
часа?
— Ну, вот он к сестре-то больно часто повадился ходить. Намедни
часу до первого засиделся, столкнулся со мной в прихожей и будто не видал. Так вот, поглядим еще, что будет, да и того… Ты стороной и поговори с ним, что бесчестье в доме заводить нехорошо, что она вдова: скажи, что уж об этом узнали; что теперь ей не выйти замуж; что жених присватывался, богатый купец, а теперь прослышал, дескать, что он по вечерам сидит у нее, не хочет.
— Молодец! — сказал Обломов. — Вот только работать с восьми
часов до двенадцати, с двенадцати
до пяти, да дома еще — ой, ой!
— Не то еще услышите,
Как
до утра пробудете:
Отсюда версты три
Есть дьякон… тоже с голосом…
Так вот они затеяли
По-своему здороваться
На утренней заре.
На башню как подымется
Да рявкнет наш: «Здо-ро-во ли
Жи-вешь, о-тец И-пат?»
Так стекла затрещат!
А тот ему, оттуда-то:
— Здо-ро-во, наш со-ло-ву-шко!
Жду вод-ку пить! — «И-ду!..»
«Иду»-то это в воздухе
Час целый откликается…
Такие жеребцы!..
«Я деньги принесу!»
— А где найдешь? В уме ли ты?
Верст тридцать пять
до мельницы,
А через
час присутствию
Конец, любезный мой!
Григорий в семинарии
В
час ночи просыпается
И уж потом
до солнышка
Не спит — ждет жадно ситника,
Который выдавался им
Со сбитнем по утрам.
— Старуха 80 лет, жена его, была кормилицею матери своего молодого барина; его была нянькою и имела надзирание за домом
до самого того
часа, как выведена на сие торжище.
За несколько
часов до рассвета возвращался он в свою келью.
От приезду моего на почтовый стан
до того времени, как лошади вновь впряжены были в мою повозку, прошло по крайней мере целой
час. Но повозки его превосходительства запряжены были не более как в четверть
часа… и поскакали они на крылех ветра. А мои клячи, хотя лучше казалися тех, кои удостоилися везти превосходительную особу, но, не бояся гранодерского кнута, бежали посредственною рысью.
— Уж прикажите за братом послать, — сказала она, — всё он изготовит обед; а то, по вчерашнему,
до шести
часов дети не евши.
— А я тебя ждал
до двух
часов. Куда же ты поехал от Щербацких?
Но после этого
часа прошел еще
час, два, три, все пять
часов, которые он ставил себе самым дальним сроком терпения, и положение было все то же; и он всё терпел, потому что больше делать было нечего, как терпеть, каждую минуту думая, что он дошел
до последних пределов терпения и что сердце его вот-вот сейчас разорвется от сострадания.
Разговор их был прерван Анной, нашедшею общество мужчин в бильярдной и с ними вместе возвращавшеюся на террасу.
До обеда еще оставалось много времени, погода была прекрасная, и потому было предложено несколько различных способов провести эти остающиеся два
часа. Способов проводить время было очень много в Воздвиженском, и все были не те, какие употреблялись в Покровском.
Но, противно обыкновению, он не лег спать и проходил взад и вперед по своему кабинету
до трех
часов ночи.
На утро однако всё устроилось, и к девяти
часам — срок,
до которого просили батюшку подождать с обедней, сияющие радостью, разодетые дети стояли у крыльца пред коляской, дожидаясь матери.
Когда Кити уехала и Левин остался один, он почувствовал такое беспокойство без нее и такое нетерпеливое желание поскорее, поскорее дожить
до завтрашнего утра, когда он опять увидит ее и навсегда соединится с ней, что он испугался, как смерти, этих четырнадцати
часов, которые ему предстояло провести без нее.
Когда Катавасов кончил, Левин посмотрел на
часы, увидал, что уже второй
час, и подумал, что он не успеет
до концерта прочесть Метрову свое сочинение, да теперь ему уж и не хотелось этого.